Первое открытие [К океану] - Николай Задорнов

— Я строил его сам!

— Дойдете благополучно! — спокойно сказал адмирал. — И обойдете Горн.

Американцы пригласили к себе на обед и на приеме рассказывали про войну с Мексикой, про бомбардировку и штурм Вера-Круса[156], сказали, что Сан-Франциско на Тихом океане — чудо-порт и быстро строится. Золото там открыто. Перед Штатами на Тихом океане открываются большие возможности.

— В том числе и хорошие отношения с Россией! — сказал адмирал и предложил за это тост.

— Тут уже нет «правую потрави» да «левую подтяни», — говорит Козлов, ступая из шлюпки на белый камень берега.

Матросы одеты по-праздничному, в белых рубахах.

— Смотри, Шестаков, не вздумай сбежать! — шутя говорит своему любимцу капитан.

— Тут жарко очень... — осмелели и шутят матросы.

— Из-за тыквы разве! Тыква тут преотличнейшая!

Боцман намазал голову маслом, теперь ветер не треплет его чуб.

— Ну, ребята, не подвести...

И тут на пристани толпятся торгаши. Матросов зазывают в кабаки, в веселые дома.

...Матросы зашагали. Кругом — пальмы. И есть деревья невиданные. Десятки стволов сплелись. Стволы тонкие, витые.

После сорокасемидневного перехода как-то странно, что можешь идти куда захочешь, всюду много свободного места. Нет борта, за которым все кончается. Почва под ногами тверда, нет ветра. Приятно видеть пробегающих лошадей, зелень на деревьях, фрукты. На людях шляпы огромные, много негров. Матросы накинулись на фрукты.

Молодые женщины кажутся необыкновенно красивыми. Так и улыбнешься невольно вслед, когда пройдет такая черная красавица, раскачивая бедрами.

Боцман Горшков подвыпил, идет как на параде и напевает, словно отбивает дробь на барабане:

Матрос Яшка — медная пряжка,На затылке две бутылки...

— Что это? — спрашивает Шестаков под навесом лавки.

— Фрута-бомба, — отвечает кокетливо женщина с толстыми губами, в красном платье и оранжевой шляпке.

— Ишь ты, чертова кукла! — говорит Конев. — Бомба!

...Подшкипер на судно привез свежей зелени, мяса, баранов закупили, живых быков и свиней.

Через два дня начались работы. Матросы чинили паруса, конопатили баргоут[157], красили палубные надстройки и бриг. За сорок семь дней снасти ослабли. Все разболталось. Надо было все снова скрепить, сбить, стянуть, предстоял переход вокруг мыса Горн в Тихий океан.

Консул предупредил Невельского, что через неделю в Рио-де-Жанейро празднество. Состоится военный парад, а потом прием у императора, и что таким образом предоставляется Невельскому удобный случай исполнить поручение его высочества и сказать несколько почтительных слов о тех чувствах, которые к его величеству питает российский император.

В Европу отходило почтовое судно. В белом домике, окруженном пальмами и утопающем в цветах и зелени, Невельской оставил у консула письмо для отправки в Иркутск Муравьеву.

«Покорнейше прошу вас, Николай Николаевич, — писал Невельской, — принять все возможные меры для получения мной в Петропавловске инструкции на опись устьев Амура, которой у меня нет. Со своей стороны я уже сделал все возможное. Теперь, когда „Байкал“ прибыл в Рио-де-Жанейро раньше срока, я могу с уверенностью сказать, что к весне буду на Камчатке. Все лето будущего года у меня остается свободным для исследований».

ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

НЕЗАВИСИМЫЕ ГИЛЯКИ

Глава тридцать девятая

У МОРЯ

Чумбока поднялся на холм. Открылся широкий, тихий, спокойный и гладкий залив Иски[158], окруженный узкими косами. Вдали на песках курились дымки.

А за песками белело и бурлило большое синее море...

Чумбока спустился под обрыв, сел в лодку, взялся за весла и переехал залив. Вскоре на косе Иски стали видны лачуги гиляков.

Коса Иски — узкая полоса песка, голая, безлесая. Она отходит от материка и уходит в море, окружая залив Иски.

Гиляки, в нерпичьих юбках, с трубками, толстощекие и веселые, вылезали из своих жилищ. Они радушно встретили Чумбоку. В гостях у искайцев жили гиляки с Удда[159], свои.

— Ну, как, — хрипел лохматый чернолицый Хурх, — убил зверя?

— Убил, надо за мясом ехать... На удобное место его выгнал, раненного, и копьем убил. Речка близко. Можно по воде подъехать, забрать тушу.

Гиляки послали молодых парней за мясом.

Лодка с темным кожаным парусом пошла по заливу.

Залив был спокоен, а по другую сторону острова море шумело и ревело. Грохот его отчетливо слышался в деревне гиляков, которая приютилась под голым гребнем песчаной косы на подветренной стороне у берега тихого залива. От деревни в обе стороны далеко-далеко тянулись узкие желтые пески острова... В той стороне, где устье Мангму[160], видны синие гористые мысы. Туда тянутся песчаные узкие острова, как продолжение косы Иски. Залив мелкий. Тут много рыбы.

Чумбока переехал через пролив и вылез на острове.

Вскоре приехали гиляки, привезли мясо.

...Море шумело. В пене и брызгах зеленые волны врывались на песчаную отмель. Белые гребни, все возвышаясь, бескрайной чередой ползли из туманной дали, с грохотом забегали на косу; кипя и бурля, вода неслась вперед, подымалась и вдруг со страшной силой ударяла в крутую и высокую песчаную стену, выбитую морем в острове и обрывом возвышавшуюся над чертой прибоя. Тучи чаек с криками носились в воздухе над кипевшей водой.

«Это не амурские волны. Это бушует Синяя вода[161]», — думает Чумбока.

Целыми днями Чумбока мог просиживать на берегу, глядя на море.

Море! Как, бывало, стремился к нему Чумбока! А теперь добрался до моря, но оно уже не радует.

«На что мне теперь море! Нет радости ни от моря, ни от морских зверей. Вот они прыгают в волнах. Белые звери все прыгают, только спину показывают, и ничего хорошего в этом нет. Даже надоедает. А вон кит воду пускает. Красиво, конечно. Этого я раньше никогда не видел. Любопытно все-таки смотреть, как кит играет... А вот что там, в глубине моря, там, где нет берегов и не видно конца воде, а только туман? Подумать страшно, сколько тут воды!» Чумбока вглядывается в даль, на миг забывается, по тотчас снова вспоминает свое горе... «Зачем мне море, когда я по родным местам скучаю!»

В отлив и безветрие желтая речная вода из Мангму подходит к острову. И тогда кажется, что все море превращается в сплошную реку до горизонта. И вода становится пресной, вкусной. С горечью и любовью смотрел Чумбока на родные воды.

«Вон веточку тальника течением принесло к голому гиляцкому острову. Желтая вода к нам подошла. Желтая речная вода из Мангму сюда то приходит, то уходит. Из-за этого дальше уезжать не хочется. Наша желтая вода. Своя, родная, совсем не такая, как зеленая морская вода, в которой живут белые и сивые звери и плавают косматые гиляки на лодках. И, может быть, эта ветка из родной деревни, из Онда или с Гэнгиэна[162]. Может быть, короткие минуты моего счастья эта веточка видала».

Он вспомнил Одаку, и слезы отчаяния выступили на его глазах. Какая кроткая, смирная и добрая она была! Закон рода погубил ее.

...Гиляк Тыген ходил по берегу и с сожалением качал головой, глядя на тоскующего парня. Он не мог видеть страданий своего друга. Тыген чуть повыше Чумбоки. У него широкое лицо, широкие плечи, короткие руки и ноги. Он в кожаной рубахе. Его темные волосы не заплетены в косичку, как у Чумбоки, а свободно зачесаны назад. Глаза серые, спокойные. Над верхней губой чуть пробиваются усики.

— Зачем всегда скучаешь? Забудь свою печаль, — подсел Тыген. — Посмотри вокруг — как у нас хорошо. Может быть, тебе легче станет. Ты с охоты вернулся и опять затосковал. Чаще с нами езди на море. Хочешь, поедем на Коль? Знаешь, что значит слово «коль»? Это все равно что ваш хала[163]. Там у нас скалы высокие, мыс такой в море выдался. Там корень нашего рода Ньегофин. Поэтому и место зовется — Коль. Когда день солнечный, там сивучей много на камнях бывает. Можно убить сивуча.

«Что мне сивучи!» — думал Чумбока.

Но в солнечный день он ехал с Тыгеном на лодке по пляшущим зеленым волнам. На обломках скал, греясь на солнышке, лежали громадные сивые ластоногие звери. Их били из больших луков, вроде тех, что брал когда-то с собой в тайгу, идя охотиться на медведей и оленей, покойный Локке, отец жены Удоги... И опять, как при всяком воспоминании о доме, о родных о былом, — щемило сердце.

— Бей! — кратко бросал Тыген.

Охотники выскакивали из-за укрытия. Сивучи с ревом кидались в воду. Море грохотало и пенилось. Раненый сивуч бился, умирая на песках.

— Ловко попал! — восхищался Тыген. — В это время я ни за что не поехал бы на охоту, если бы не ты... А ты, однако, раньше на сивучей не охотился? А теперь научился!

В эту теплую осеннюю пору, когда ветер дует с суши на море и от этого на душе становится удивительно легко, Тыген не любил работать и охотиться. Приятно иногда поваляться дома. У Тыгена красивая молодая жена, черноглазая и чернобровая, аинка с острова Сахалина. Он любит ее. Хорошо побыть дома, покурить, полежать, посмотреть, как хозяйничает любимая жена.